Перейти к содержимому


Фотография
- - - - -

Факты о Российской империи, которых вы не знали

история факты Российская Империя

  • Авторизуйтесь для ответа в теме
Сообщений в теме: 28

#25 OFFLINE   Любопытный Мальчик

Любопытный Мальчик

    VIP

  • VIP
  • PipPipPipPipPip
  • 2 196
  • Cообщений: 8 605

Отправлено 15 Декабрь 2015 - 19:52

анюта, лозунги должны быть короткими :-) 


Если нельзя, но очень хочется, то можно :)

#26 OFFLINE   анюта

анюта

    VIP

  • VIP
  • PipPipPipPipPip
  • 506
  • Cообщений: 7 372

Отправлено 17 Декабрь 2015 - 19:29

анюта, лозунги должны быть короткими :-) 

Лозунги-да,  но  не  информация.


СПОКОЙСТВИЕ СЛЕПЫХ КОШМАРНЕЕ РАСТЕРЯННОСТИ ЗРЯЧИХ

#27 OFFLINE   анюта

анюта

    VIP

  • VIP
  • PipPipPipPipPip
  • 506
  • Cообщений: 7 372

Отправлено 08 Январь 2016 - 19:18

О том, что в России существовало крепостное право, знают все. Но что оно представляло собой на самом деле — сегодня мало кто знает. Тема эта была окружена своего рода заговором умолчания, продолжающимся до сих пор. Видимо, правда о двухвековом периоде народного рабства часто оказывается слишком неудобной по разным соображениям. Поэтому совершенно упускается тот факт, что на момент начала крестьянской реформы двадцать три миллиона крестьян представляли собой полную частную собственность своих господ. И эта «крещеная собственность» продавалась с разлучением семей, ссылалась в Сибирь, проигрывалась в карты и, наконец, погибала от бесчеловечных наказаний не только до самой даты «освобождения»…

 

 

Несносное и жестокое иго / Россия крепостная. История народного рабства

или  Россия,  которую  мы  потеряли.

 

Тарасов Б. Ю.

 

Как русские крестьяне оказались в рабстве на своей земле

Вступив на престол крупнейшей монархии мира при чрезвычайно сомнительных обстоятельствах, молодая немецкая принцесса, получившая известность под именем Екатерины Великой, чтобы сохранить власть, а вместе с ней и свою жизнь, была вынуждена внимательно прислушиваться и присматриваться к тому, что происходит в ее обширной державе. Поступавшая информация была крайне неутешительной, но в ее достоверности сомневаться не приходилось, поскольку сведения приходили из надежных источников.

Так, граф П. Панин сообщал императрице: «Господские поборы и барщинные работы не только превосходят примеры ближайших заграничных жителей, но частенько выступают и из сносности человеческой».

Не редкостью в России второй половины XVIII века была четырех-, пяти-, а то и шестидневная барщина. Это значило, что всю неделю крестьянин работал на пашне помещика, а для того, чтобы возделать свой участок, с которого он не только кормил семью, но и платил казенные подати — у него оставались только воскресный день и ночи.

А. Радищев передавал свой разговор с мужиком:

«Бог в помощь, — сказал я, подошед к пахарю, который, не останавливаясь, доканчивал зачатую борозду.

Разве тебе во всю неделю нет времени работать, что ты и воскресенью не спускаешь, да еще и в самый жар?

В неделе-то, барин, шесть дней, а мы шесть раз в неделю ходим на барщину; да под вечером возим вставшее в лесу сено на господский двор, коли погода хороша»…

Новгородский губернатор Сивере доносил Екатерине, что поборы помещиков со своих крепостных «превосходят всякое вероятие». Состояние деревенских жителей современниками прямо характеризовалось как рабство.

Иностранные путешественники, побывавшие в России во времена правления Екатерины, оставили записки, полные изумления и ужаса от увиденного. «Какие предосторожности не принимал я, — писал один французский мемуарист, — чтобы не быть свидетелем этих истязаний, — они так часты, так обычны в деревнях, что невозможно не слышать сплошь и рядом криков несчастных жертв бесчеловечного произвола. Эти крики преследовали меня даже во сне. Сколько раз я проклинал мое знание русского языка, когда слышал, как отдавали приказы о наказаниях».

Без пощечин и зуботычин дворовым слугам не обходилось практически ни в одном господском доме. И отличия можно было найти только в том, как писал один современник, что «наказания рабов изменяются сообразно с расположением духа и характером господина». Где-то барыня предпочитает бить наотмашь башмаком по лицу крепостных девушек, ставя их перед собой в ряд; в другом месте высекли разом 80 служанок за невыполнение работы в срок. По свидетельству известной княгини Е.Р. Дашковой, фельдмаршал граф Каменский в присутствии ее лакея так избил двоих крестьян, что проломил им обоим головы о печку.

Писатель Терпигорев вспоминал о своем дедушке-помещике, которого прозвали «дантистом» за редкое умение одним ударом выбивать дворовым слугам зубы в минуту барского гнева, а то и шутки ради. Примечательно, что этот господин выделялся из ряда себе подобных не фактом битья своих рабов — так поступали почти все, а только необычайной ловкостью битья, которой добродушно удивлялись соседи-рабовладельцы.

Наконец в декабре 1762 года императрице была подана жалоба от 40 крепостных людей Дарьи Салтыковой. Они заявляли о чудовищных злодеяниях своей госпожи и обращали внимание правительницы на то, что Юстиц-коллегия, вместо проведения расследования, помещицу не допрашивает, будто бы по ее болезни, а между тем она вполне здорова и по-прежнему мучает своих слуг. При этом сами челобитчики арестованы и содержатся под караулом.

Дело Салтычихи на общем фоне безнаказанности и злоупотреблений действительно выделялось особой жестокостью, дававшей основания сомневаться в душевном здоровье помещицы.

Так, дворовую свою Максимову она собственноручно била скалкой по голове, жгла волосы лучиной. Девок Герасимову, Артамонову, Осипову и вместе с ними 12-летнюю девочку Прасковью Никитину госпожа велела конюхам сечь розгами, а после того едва стоявших на ногах женщин заставила мыть полы. Недовольная их работой, она снова била их палкой. Когда Авдотья Артамонова от этих побоев упала, то Салтыкова велела вынести ее вон и поставить в саду в одной рубахе (был октябрь). Затем помещица сама вышла в сад и здесь продолжала избивать Артамонову, а потом приказала отнести ее в сени и прислонить к углу. Там девушка упала и больше не поднималась. Она была мертва. Агафью Нефедову Салтычиха била головой об стену, а жене своего конюха размозжила череп железным утюгом.

Дворовую Прасковью Ларионову забили на глазах помещицы, которая на каждый стон жертвы поминутно выкрикивала: «Бейте до смерти»! Когда Ларионова умерла, по приказу Салтычихи ее тело повезли хоронить в подмосковное село, а на грудь убитой положили ее грудного младенца, который замерз по дороге на трупе матери…

Однако господа сенаторы колебались. Не хотели огласки недостойного поведения дворянки, боялись реакции дворянства на неизбежное осуждение помещицы. Предлагалось вместо разбирательства убийств в доме Салтычихи — выпороть хорошенько самих ходоков. Причем выяснилось, что указанная челобитная от дворовых Салтыковой далеко не первая. И прежде с теми крестьянами, кто доходил до столицы в поисках справедливости, так и поступали — били кнутом и возвращали госпоже на расправу, или ссылали в Сибирь.

Но Екатерина решила все же принять челобитную и повелела начать расследование. Тем, кто хорошо знал императрицу, было очевидно, что за естественным для монарха стремлением к защите слабых и восстановлению справедливости на самом деле скрывается прагматический расчет. В народе зрело яростное возмущение против сложившейся в государстве системы угнетения. Наказание Салтычихи должно было стать показательным процессом, предостеречь владельцев крепостных «душ» и продемонстрировать народу заботу правительства о его положении.

Оставшиеся в живых к началу следствия крепостные слуги Дарьи Салтыковой обвиняли свою госпожу в гибели 75 человек. Чиновники Юстиц-коллегии нашли возможным приписать ей только 38 убийств и в 26 случаях оставили «в подозрении». Преступницу приговорили выставить на один час к позорному столбу с вывеской на груди «мучительница и душегубица», а затем заключить в оковы и отвезти в женский монастырь, где содержать до смерти в специально для того устроенной подземной камере без доступа дневного света.

Зверства Салтычихи слишком часто использовались разными авторами для живописания ужасов крепостного быта. На короткое время ее имя стало едва ли не символом всей эпохи существования крепостного права. Но впоследствии навязчивое смакование ее преступлений привело, напротив, к маргинализации образа этой помещицы, представлению о совершенных ею злодеяниях, как о страшном исключении из патриархальных и добрых взаимоотношений между господами и их крепостными слугами.

В действительности Дарью Салтыкову, хотя и можно с полным правом назвать настоящим «извергом рода человеческого», но при этом ни в коей мере нельзя считать изгоем из среды русского дворянства того времени. Напротив, от нее тянутся множество нитей к известнейшим фамилиям московской и петербургской знати. Салтычиха состояла в близком родстве с Дмитриевыми-Мамоновыми, Муравьевыми, Строгановыми, Головиными, Толстыми, Тютчевыми, Мусиными-Пушкиными, Татищевыми, Нарышкиными, князьями Шаховскими, Голицыными, Козловскими…

И эта связь не была формальной. Знатные родственники не однажды выручали преступницу своим влиятельным заступничеством. Достаточно сказать, что следствие о совершенных кровожадной помещицей преступлениях начиналось 21 раз! И всегда прекращалось без всяких последствий и вреда для убийцы. По свидетельству очевидцев, оглядев истерзанное после пыток тело дворовой женщины Прасковьи Ларионовой, Салтыкова обратилась к окружавшим ее в молчании слугам не то с торжеством, не то с угрозой: «Никто ничего сделать мне не может!».

В поместьях соседей и родственников Салтыковой творились часто не меньшие злодеяния, а об извращенном садизме княгини Козловской было широко известно в том числе и при императорском дворе. Насилие над зависимыми людьми стало нормой в России XVIII столетия, и «благородные» насильники чувствовали себя совершенно безнаказанными.

Показательное осуждение Салтычихи ничего не изменило и не могло изменить в нравах поместного дворянства. Сама Екатерина вскоре отступилась от намерений хоть в чем-то смягчить участь крепостных. Она справедливо опасалась задевать интересы помещиков, составлявших практически единственную опору все еще слишком шаткого трона.

В ответ на новые обращения крестьян, искавших защиты правительства от жестокости помещиков, вышел императорский указ, запрещавший подобные жалобы раз и навсегда. Указ гласил, что «которые люди и крестьяне в должном у помещиков своих послушании не останутся и недозволенные на помещиков своих челобитные, а наипаче ее императорскому величеству в собственные руки подавать отважатся, то как челобитчики, так и сочинители наказаны будут кнутом и прямо сошлются в вечную работу в Нерчинск…».

Таким образом, сама государственная власть утверждала в обществе и, в первую очередь, в среде дворянства, отношение к крепостному крестьянину, как к личной собственности хозяина. И не просто утверждала, но и защищала в практической жизни с помощью законодательства и военной силы.

В.О. Ключевский писал по этому поводу, что в российской империи «образовался худший вид крепостной неволи, какой знала Европа, — прикрепление не к земле, как было на Западе, даже не к состоянию, как было у нас в эпоху Уложения, а к лицу владельца, т. е. к чистому произволу».

Но как могло случиться, что граждане одной страны были самим государством поставлены в такие извращенные и несправедливые взаимные отношения, когда одни оказались бесправной собственностью других?

Этот вопрос приводил в недоумение многих еще в пору расцвета крепостного права. «Нельзя не заметить с особенным удивлением участи, которую в последствии веков имел простой народ русский, — писал Н. Тургенев в 1819 году. — В европейских государствах существовавшее там рабство произошло от завоевания. Варвары нагрянули на Европу, воспользовались правом победителей и из побежденных сделали рабов. Напротив того, в России народ русский сверг с себя постыдное и долго томившее его иго татарское, и при том случилось, что побежденные, т. е. татары, остались свободными, и многие из них вступили в сословие дворян, а большая часть победителей, т. е. большая часть коренного народа русского, была порабощена».

От начала своей истории и почти до времени Соборного Уложения 1649 года абсолютное большинство населения в России было лично свободным, могло выбирать род деятельности по своему усмотрению, но, конечно, исходя из тех или иных объективных возможностей. Существовали и несвободные люди, холопы. Холопство делилось на несколько видов, но, за редкими исключениями, вроде плена на войне, формировалось также за счет свободных граждан, добровольно дававших на себя кабалу за материальное вознаграждение со стороны будущего владельца, на определенных, договорных и взаимообязательных для господина и холопа условиях.

Таким образом, холоп был огражден от произвола хозяина действовавшими юридическими нормами, и в этом его принципиальное отличие от будущего бесправного крепостного раба. Холопство часто было выгодным и удобным способом ухода от государственных обязанностей под покровительство влиятельного частного лица.

Государев служилый человек, дворянин, имел право на свое казенное поместье до тех пор, пока воевал на границах государства «конно, людно и оружно». Если он по каким-либо причинам прекращал нести свою службу, он выбывал из своего сословия, лишался поместья и был волен заниматься чем угодно, если не подлежал уголовному преследованию, — открыть ли торговлю, похолопиться к знатному боярину в боевые слуги, или пойти «во крестьяне». Источники XVI и XVII веков полны подобными жизнеописаниями, когда и оскудевшие вконец князья Рюриковичи служили дьячками, нанимались на пашню или вовсе скитались «меж двор».

Военная ли служба, торговое ли дело, хлебопашество ли, как и любой другой вид деятельности, — все это было исключительно родом занятий, а не социально-безвыходным состоянием для свободного лично человека. Так, русский крестьянин, вплоть до середины XVII века, представляет собой, по крайней мере юридически, вольного арендатора дворцовой или помещичьей земли, хотя и стесненного уже к тому времени множеством законных и незаконных обязательств и условий. Но личной свободы он еще не потерял.

Тексты крестьянских порядных записей 20—30-х годов XVII века свидетельствуют о том, что еще в это время древнее право выхода сохранялось вполне. В порядных оговариваются только условия, на которых крестьянин мог покинуть землю помещика.

Однако дворянство все настойчивее требует отмены крестьянского выхода. Урочные лета — время, в течение которого помещик мог заявить о своих беглых крестьянах и вернуть их обратно, — с пяти лет очень быстро растягиваются до пятнадцати.

Наконец, Соборное Уложение, состоявшееся в 1649 году при царе Алексее Романове, среди прочего предписало возвращать беглых крестьян, записанных за тем или иным землевладельцем по писцовым книгам, составленным в 1620-х годах, «без урочных лет». Иными словами, данным постановлением раз и навсегда отменялись всякие ограничения исковой давности о беглецах. Эта мера закона распространялась и на будущее время.

Соборное Уложение 1649 года содержит, кроме отмены «урочных лет», целый ряд статей, приближающих прежде свободного земледельца к барщинному холопу. Его хозяйство все решительнее признается собственностью господина. В прежнее время закон мог и при определенных обстоятельствах ограничивал право выхода только одного тяглеца, владельца двора, лично ответственного за внесение податей, при этом его домочадцы, дети и племяшшки могли беспрепятственно уходить куда угодно. Теперь выдаче помещику подлежало все семейство, и те младшие и дальние родственники, кто не был учтен в писцовых книгах, со всем хозяйством, заведенным в бегах. Здесь же, хотя еще и неясно и не вполне уверенно, но проскальзывает взгляд на крестьянина, как на личную собственность господина, утвердившийся впоследствии. Уложение велит выданную в бегах замуж крестьянскую дочь возвращать владельцу ее вместе с мужем, а если у мужа были дети от первой жены, их предписывалось оставить у его прежнего помещика. Так допускалось уже разделение семей, отделение детей от родителей.

Еще одним ущемлением правоспособности закрепощенного мужика было возложение на помещика обязанности отвечать за податную способность своих крестьян, ведь они, переходя в распоряжение землевладельца, оставались государственными тяглецами.

И все-таки законодатели собора 1649 года еще видели в закрепощенном крестьянине подданного государства, а не рабочую скотину. Некоторые права его как личности, не задевавшие интересов государства, сохранялись и защищались. Крепостной не мог быть обезземелен по воле господина и превращен в дворового; он имел возможность приносить жалобу в суд на несправедливые поборы; закон даже грозил наказанием помещику, от побоев которого мог умереть крестьянин, а семья жертвы получала компенсацию из имущества обидчика.

Разница в правовом положении крепостного крестьянина середины XVII века и его совершенно бесправных внуков и правнуков, которым предстояло жить в XVIII столетии, значительна. Но именно Уложение 1649 года содержит в себе ростки будущих злоупотреблений помещичьей властью. Они состояли в том, что ни одним словом и даже намеком законодатели не определяли норм хозяйственных взаимоотношений помещика и его крестьян — ни вида, ни размеров повинностей, оставляя все исключительно на усмотрение господина. Не разъяснялось также, насколько крестьянин может считаться собственником своего личного имущества, или оно целиком принадлежит помещику.

Подобные умолчания, эта, по выражению историка XIX века, «либо недоглядка, либо малодушная уступка небрежного законодательства интересам дворянства» привели к тому, что «благородное» сословие воспользовалось удобным случаем и истолковало все неясности в свою пользу.

Правление Петра I положило конец любым сомнениям и неясностям. Император нуждался в рабочей силе, и эксплуатация крестьянского труда при нем приобрела невиданно жестокий характер. Причем настолько, что даже современные историки, утверждающие в общем необходимость и пользу петровских преобразований, вынуждены признавать, что деятельность державного реформатора для народа обернулась «усилением архаичных форм самого дикого рабства».

Крепостные служили в армии солдатами, кормили армию своим трудом на пашне, обслуживали возникавшие заводы и фабрики. Практически единственной производящей силой в стране, обеспечивавшей и жизнедеятельность государства и сами преобразования, — был труд миллионов крепостных крестьян.

Но кроме этого именно при Петре утверждается практика дарения христианских «душ» в качестве награды — любимцам, сподвижникам, союзникам и родственникам.

Император лично раздал из казенного фонда в частное владение около полумиллиона крестьян обоего пола. Так, грузинский царь Арчил стал по милости Петра обладателем трех с половиной тысяч дворов, населенных русскими крестьянами. Вместе с ним живые подарки людьми из рук правителя России получили молдавский господарь Кантемир, кавказские князья Дадиановы и Багратиони, генерал-фельдмаршал Шереметев. Один только светлейший князь Меншиков стал владельцем более чем ста тысяч «душ».

Именно с этих пор русские крестьяне становятся живым товаром, которым торгуют на рынках. Торговля приобрела такой широкий размах, что сам император попробовал было вмешаться и прекратить розничную торговлю людьми, словно рабочим скотом, на площадях, «чего во всем свете не водится», как он говорил сенаторам. Но вполне представляя себе негативную реакцию дворянства, особенно мелкопоместного, в среде которого практиковалась в основном розничная продажа крепостных, обычно непреклонный реформатор отступил. Он обратился в Сенат всего лишь с пожеланием «оную продажу людей пресечь, а ежели невозможно будет того вовсе пресечь, то бы хотя по нужде продавали целыми фамилиями или семьями, а не порознь».

Такая удивительная робость правительства перед дворянством привела к тому, что продажа людей в розницу, с разделением семей, разлучением маленьких детей с родителями и мужей с женами продолжалась в России почти до самой отмены крепостного права во второй половине XIX века!

Вообще история крепостного права в России полна примеров, которых действительно «во всем свете» никогда не водилось. Так, например, супруга Петра Великого, Екатерина I, урожденная Марта Скавронская, была по своему происхождению крепостной крестьянкой лифляндского помещика. Кроме того, семья венчанной российской императрицы, ее братья, сестры и племянники оставались в крепостной зависимости вплоть до 1726 года…

Боевая подруга Петра, оказавшись на троне, предпочитала не вспоминать о своих родственниках. Однако наиболее беспокойная из них, сестра Екатерины Алексеевны, Христина, не постеснялась напомнить о себе. Она сумела попасть на прием к рижскому губернатору Репнину с жалобой на притеснения от своего помещика и затем объявила о родстве с императрицей. На недоуменный запрос растерянного чиновника Екатерина, сама еще толком не зная, как поступить, приказала «содержать упомянутую женщину и семейство ея в скромном месте». В целях избежания огласки из усадьбы помещика царскую родню предписывалось изъять под видом «жестокого караула» и шляхтичу объявить, что они взяты «за некоторыя непристойныя слова…», а потом приставить к ним поверенную особу, которая могла бы их удерживать от пустых рассказов.

Вскоре при дворе в Петербурге появилось множество новых лиц — братья и сестры императрицы со своими женами, мужьями и детьми. Они были грубы и невоспитанны, но, учитывая простоту нравов императорского дворца при Петре и Екатерине, скоро освоились в столице. Им были пожалованы графские титулы, деньги, обширные имения и тысячи крепостных «душ».

Как и полагается большим господам, у каждого из этих новых аристократов появились свои барские причуды. Например, племянник императрицы, граф Скавронский, любил искусство и считал себя обладателем изысканного вкуса. Поэтому требовал, чтобы вся многочисленная прислуга в его дворце разговаривала исключительно речитативом. Того, кто ненароком сбивался и тем оскорблял слух господина, жестоко пороли на конюшне.

Но в то же самое время, случись лифляндскому шляхтичу подать иск о возвращении своих беглых крепостных, Скавронских, и, по справедливости, его следовало удовлетворить, поскольку помещик не получил даже ничтожной компенсации при тайном вывозе родственников императрицы из его имения. Тогда сиятельным графам Скавронским пришлось бы вновь одеть подобающее им крестьянское платье и терпеть фантазии уже своего господина. А благосостояние шляхтича при этом могло, мягко говоря, значительно возрасти, потому что закон предписывал возвращать беглого крестьянина помещику со всем имуществом, нажитым в бегах…

Правда, подобный иск так никогда и не был подан. Зато при дворе постоянно увеличивалось число безродных и безвестных прежде людей, фаворитов и временщиков, наложников и наложниц, удачно попадавших, как говорили тогда, «в случай» и в одночасье становившихся вельможами и богачами. За собой они вели свою родню, немедленно возводимую в графское и княжеское достоинство. Так из закройщиков и ткачей, лакеев и брадобреев выходили аристократические фамилии Гендриковых, Закревских, Дараганов, Будлянских, Кутайсовых и многих других.

Простой малороссийский казачок, знаменитый впоследствии Алексей Разумовский, попавший «в случай» к Елизавете Петровне и ставший ее тайным супругом, был пожалован ста тысячами «душ». Дворянство и поместья получили все его родственники, а младший брат, Кирилл, в возрасте 18 лет возглавил Академию наук, а через четыре года стал гетманом Малороссии.

Но существовали и другие пути для того, чтобы войти в ряды российского «благородного шляхетства». Для этого достаточно было получить на службе самый низший чин, соответствовавший 14-му классу Табели о рангах, введенной Петром I. Вместе с выслуженным «благородством» тысячи новых дворян получили право владеть и распоряжаться судьбой своих бесправных соотечественников. Человеческие качества новых рабовладельцев, поднявшихся нередко с самого социального дна, были не слишком высокими.

Александр Радищев приводит замечательный портрет такого господина:

«В губернии нашей жил один дворянин, который за несколько уже лет оставил службу. Вот его послужной список. Начал службу свою при дворе истопником, произведен лакеем, камер-лакеем, потом мундшенком,[1] какие достоинства надобны для прехождения сих степеней придворныя службы, мне неизвестно. Но знаю то, что он вино любил до последнего издыхания… Чувствуя свою неспособность к делам, выпросился в отставку и награжден чином коллежского асессора, с которым он приехал в то место, где родился… Там скоро асессор нашел случай купить деревню, в которой поселился с немалою своею семьею.

Г. асессор произошел из самого низкого состояния, зрел себя повелителем нескольких сотен себе подобных. Сие вскружило ему голову… Он был корыстолюбив, копил деньги, жесток от природы, вспыльчив, подл, а потому над слабейшими его надменен. Если который казался ему ленив, то сек розгами, плетьми, батожьем или кошками,[2] но сверх того надевал на ноги колодки, кандалы, а на шею рогатку… Сожительница его полную власть имела над бабами.

Помощниками в исполнении ее велений были ее сыновья и дочери, как то и у ее мужа. Ибо сделали они себе правилом, чтобы ни для какой нужды крестьян от работы не отвлекать… Плетьми или кошками секли крестьян сами сыновья. По щекам били или за волосы таскали баб и девок дочери.

Сыновья в свободное время ходили по деревне или в поле играть и бесчинничать с девками и бабами, и никакая не избегала их насилия. Дочери, не имея женихов, вымещали свою скуку над прядильницами, из которых они многих изувечили…».

Как видно, обращение с крепостными слугами в маленьком поместье бывшего лакея и в большом доме аристократки Салтыковой, а также ее знатных родственников практически одинаково.

В построенной при Петре и его преемниках государственной системе только верная служба строю и династии давала знатность, богатство и привилегии. И главной привилегией была безнаказанность в отношении к зависимым людям.

Без различия происхождения и родовая знать, и безродные выслуженнюси по Табели — вместе составили сословие государственных бюрократов, в полной собственности у которых, а в действительности — в совершенном рабстве, оказались миллионы русских крестьян. К середине XVIII столетия почти три четверти всего податного населения Российской империи, около 73% по данным второй ревизии, было отдано правительством «в хозяйственное и судебно-полицейское распоряжение частных лиц», — отмечал В. Ключевский.

Закон не только разрешал телесные наказания, но предоставлял помещику самостоятельно определять степень наказания крепостных, что фактически было равнозначно праву смертной казни своих слуг. Это подтверждает французский аббат Шапп, познакомившийся с бытом крепостной России в 1761 году. Он писал о том, что дворяне подвергают крепостных наказанию плетьми или батогами с такой жестокостью, что «на деле получают возможность казнить их смертью».

Владелец поместья чувствовал себя полновластным государем, самодержавным правителем, чья воля оказывалась законом для его «подданных». Единственное, что мешало помещику вполне насладиться своим положением, была обязательная государственная служба.

Правительство, заинтересованное в симпатиях дворянства, из года в год и от указа к указу последовательно освобождает «шляхетство» от этого гнета. Если при Петре I дворянская служба была пожизненной, то Анна Иоанновна повелевает ограничить ее двадцатью пятью годами, причем помещики, у которых было двое и более сыновей, получали возможность одного из них оставлять для управления хозяйством. Кроме этого изобретательные господа стали записывать своих детей в полковые реестры с колыбели, что приводило к тому, что, достигнув призывного возраста, дворянскому недорослю оставалось отслужить всего несколько лет, и, конечно, в офицерском чине.

Наконец, Манифестом «о вольности дворянской» 1762 года дворянство совершенно освобождается от необходимости службы и каких-либо других обязанностей с сохранением всех своих прав и преимуществ. Андрей Болотов, известный мемуарист и современник тех событий, оставил описание реакции «благородного» сословия на дарованные Манифестом милости: «Не могу изобразить, какое неописанное удовольствие произвела сия бумажка в сердцах всех дворян нашего любезнаго отечества; все почти вспрыгались от радости…».

Одновременно крестьяне, наоборот, теряли всякие признаки правоспособности, превращаясь в одушевленный рабочий инвентарь имения. В 1741 году вступление на престол дочери Петра, императрицы Елизаветы, сопровождалось обнародованием указа об отстранении крепостных крестьян от присяги российским самодержцам. Без разрешения помещика они не могли вступать в брак и женить своих детей, покинуть усадьбу и даже постричься в монахи. Очередной указ лишил крепостных права владеть какой-либо недвижимой собственностью.

Подобное законодательство и практика его воплощения в дворянских имениях, естественно, приводили к бунтам. Подсчитав однажды расходы от необходимости вооруженного подавления многочисленных народных волнений, пришли к остроумному решению взыскивать эти убытки с самих крестьян. В императорском указе сказано так: «Ежели впредь последует какая от крестьян помещикам непокорность, и посланы будут воинские команды, то сверх подлежащего по указам за вины их наказания дабы чувствительнее им было, взыскивать с них и причиненные по причине их непослушания казенные убытки».

Этот закон, так же как и большинство других, не просто ущемлявших, но глумившимися над правами и достоинством крепостных крестьян, был издан в начале правления Екатерины II, в 1763 году. Историки назовут ее царствование великим, а саму правительницу — гуманной и просвещенной. Называют так и до сих пор.

Впрочем, она действительно была автором нескольких проектов законов, назначенных к смягчению крепостных порядков. В 1765 году при поддержке правительницы несколько самых близких к ней людей создают так называемое Вольное экономическое общество. Учредителями Общества выступали фаворит Екатерины Григорий Орлов, графы Воронцов и Чернышев, а также статс-секретарь императрицы и владелец нескольких тысяч «душ» Адам Олсуфьев.

Целью Общества объявили изыскивание средств к «приращению народного благосостояния». Новая организация сразу же объявляет конкурс на лучшее сочинение об изменении участи крестьян. Причем любопытно, что награды в результате было удостоено сочинение, показавшееся отцам-учредителям одновременно столь вольнодумным, что его не сочли возможным напечатать…

Вскоре после этого начинает работу так называемая Уложенная Комиссия, задачей которой было наведение порядка в своде государственных законов. Законодательство, обогатившееся за сто с лишним лет, прошедших со времен Соборного Уложения царя Алексея Михайловича, множеством юридических актов, нередко противоречивых друг другу, действительно нуждалось в исправлении. Но придворных консерваторов тревожило содержание статей Наказа императрицы Екатерины для Уложенной Комиссии. Там самодержавная правительница прямо заявляла о необходимости защитить права крепостных крестьян на имущество и личную жизнь, в том числе их право жениться и выходить замуж без вмешательства помещика.

Распространились слухи, будто в окружении молодой императрицы обсуждаются проекты не только облегчения участи крестьян, но даже их скорого освобождения. Впрочем, паника скоро улеглась. Ни одно из благих намерений Екатерины II в отношении помещичьих крестьян так и не обрело никогда юридической силы.

«Долгое царствование императрицы Екатерины II замечательно внутренними преобразованиями», — восклицают один за другим авторы книг об этой эпохе и тут же глухо оговариваются, что «однако для крепостных крестьян государыне не удалось ничего сделать, и положение их в это время сделалось еще более тяжелым…». Красноречиво звучит и вынужденное объективными фактами признание историка П. Полевого, что «преобразования Екатерины менее всего коснулись крестьянского сословия».

Но ведь это обделенное вниманием правительства сословие составляло абсолютное большинство народа. Кому же тогда были нужны другие преобразования правительницы?

Приход Екатерины к власти летом 1762 года после дворцового переворота сопровождался щедрой раздачей наград для приближенных. В «Санкт-Петербургских ведомостях» от 9 августа 1762 года сообщалось, что за «сокровенное усердие и ревность для поспешения благополучия народного» императорское величество соизволила наградить: «Камергеру Григорью Орлову — 800 душ; Евграфу Черткову — 800 душ; графу Валентину Мусину-Пушкину — 600 душ; порутчику Василью Бибикову — 600 душ; подпорутчику Григорью Потемкину — 400 душ; да Федора и Григорья Волковых — в дворяне и обоим 700 душ; да Алексея Евреинова — в дворянеж и ему 300 душ; гардеробмейстеру Василью Шкурину с женою — 1000 душ…».

Тогда в один день 26 особенно отличившихся и близких к новой императрице Людей получили в свою собственность восемнадцать тысяч крепостных. А всего за время правления Екатерины помещикам было подарено более 800 тысяч «душ». Крестьяне щедро жаловались «за победу, за удачное окончание компании генералам или просто "для увеселения", на крест или зубок новорожденному. Каждое важное событие при дворе, дворцовый переворот, каждый подвиг русского оружия сопровождался превращением тысяч крестьян в частную собственность», — писал В.О. Ключевский.

Крепостное право, как оно сложилось ко второй половине XVII века, превратилось в серьезнейшую государственную проблему. Оно начинало угрожать не только внутренней безопасности империи, когда постоянные мятежи и восстания привели наконец к беспримерной по размаху и жестокости крестьянской войне под руководством Пугачева. Главной опасностью стало развращающее влияние крепостничества на общественные нравы.

Слишком ясно поняла это сама Екатерина, когда в ответ на ее предложения к членам Уложенной Комиссии хотя бы несколько смягчить бесправное состояние крепостных раздались требования прямо противоположного свойства, причем от депутатов разных сословий.

Исключительное право дворянства на распоряжение «душами» соотечественников вызывало зависть непривелигированных, но лично свободных слоев населения. Потому купцы, мещане, казачья старшина и даже духовенство, представленные в Уложенной Комиссии уполномоченными делегатами, заявили о своем непременном желании получить право владения крепостными рабами.

Екатерина была раздражена: «Если крепостного нельзя признать персоною, следовательно, он не человек, то его скотом извольте признавать, что к немалой славе и человеколюбию от всего света нам приписано будет», — записала она вскоре после очередной встречи с депутатами.

Раздражение и беспокойство правительницы были совершенно оправданны. Екатерина оказывалась свидетельницей социального недуга, угрожавшего разрушить государство, которое она мечтала передать своим внукам. Но остановить роковое развитие болезни она уже не могла.

 

http://scisne.net/a-533


Сообщение отредактировал анюта: 08 Январь 2016 - 19:36

СПОКОЙСТВИЕ СЛЕПЫХ КОШМАРНЕЕ РАСТЕРЯННОСТИ ЗРЯЧИХ

#28 OFFLINE   Бальтазар

Бальтазар

    Гость

  • Пользователи
  • Pip
  • 23
  • Cообщений: 36

Отправлено 22 Январь 2016 - 15:38

Спасибо... любопытно...

Только про то что полстраны жило впроголодь упомянуть забыли... это пожалуй самый занимательный факт из времён царской России...

и при этом колёса телег мазали сметаной... жуть)))



#29 OFFLINE   анюта

анюта

    VIP

  • VIP
  • PipPipPipPipPip
  • 506
  • Cообщений: 7 372

Отправлено 04 Июнь 2016 - 20:45

Спасибо... любопытно...

Только про то что полстраны жило впроголодь упомянуть забыли... это пожалуй самый занимательный факт из времён царской России...

и при этом колёса телег мазали сметаной... жуть)))

Откуда  такаЯ  информация?

 

 

Как на Урале рабочие в царские времена французской булкой хрустели (РОССИЯ, КОТОРУЮ  МЫ  ПОТЕРЯЛИ)

by admin on Июнь 3rd, 2016

 

Сейчас развелось куча деятелей, которые любят рассказывать о том, как в царской России было все хорошо, отовсюду раздавался хруст французской булки, а революция только благодаря немцам, англичанам (нужное подчеркнуть) совершилась.

На самом деле основной части населения жилось крайне не легко. Даже в началу Первой Мировой войны крестьяне не расплатись с государством и помещиками за свои земли, которые им выделили после отмены крепостного права. Выкупные платежи эти обескровливали крестьян, практически не оставляя им средств на развитие. Да и с пропитанием было не очень – порядка трети призывников только в армии мясо пробовали. Самым распространенным размером мундира был 46-й, так что чудо-богатыри в основном поступали из Сибири, где крестьянство жило достаточно зажиточно (там никогда не было крепостного права).

А тут еще сначала Японская, а затем и Первая мировая война. Можно многое говорить про эти войны, оборона Порт-Артура, Сахалина – это героическая эпопея. Но вот как можно было продуть Японскую? И ссылки на первую революцию тут неуместны, все равно непонятно никак. Войска сражались храбро и упорно, но вот генералитет оказался вообще никакой.

С Первой Мировой не лучше. Понятны цели германцев – они воевали за колонии, англичане и французы боролись за сохранение своих колониальных империй, США за доминирование. А Россия за что? Даже, если бы Россия оказалась в стане победителей, что бы она получила? Колонии ей были не нужны (да и не дал бы никто), черноморские проливы бы не дали. Кусов Восточной Пруссии, который она, если бы хотела, еще в 18-19 века могла получить? Наоборот, согласись царь на почетный мир с Германией в 1915 году и Россия получала бы многое, поставляя товар в Германию, которая бы ослабила и своих противников и себя на десятилетия. Глядишь бы и Ближний Восток бы потом России отвалился.

В Первой Мировой Россия сражалась за чужой интерес и население это видело, не понимая за что воюет. Тем более, что и так тяжелое положение деревенских и городских низов, сложившееся в Европейской части России и на Урале во время войны резко ухудшилось.

На Урале оно, кстати всегда было тяжелым. Там даже освобождение от рабства привело к еще большему ограбления мастерового населения.

На эту тему я бы хотел привести старую статью Т. Курелла «Замечательное дело», о судебной тяжбе уральских рабочих с уральскими заводчиками, причем еще в 1913 году рабочие не могли получить причитающуюся им по закону 1862 года (через 40 лет!) землю. Причем ни решения судов, ни даже самого Николая II на заводчиков не действовало. Показателей уровень исполнения законов в «благословенной» Российской империи!

Итак, статья.

Даже для царской России, чиновничий аппарат которой славился своим бюрократизмом, это дело было поистине беспримерным. Более полувека тянулась из года в год ожесточавшаяся тяжба мастеровых Павловского, Очерского, Билимбаевского и других уральских заводов с их владельцами графами Строгановыми. Спор шел о земельных наделах, которые полагались мастеровым по закону 1862 года, но так и не были ими получены.

В августе 1913 года, когда эта крайне запутанная тяжба, конца которой не предвиделось, достигла своего апогея, В. И. Ленин написал статью «Замечательное дело», в которой дал предельно четкий анализ классовой сущности беспрецедентной волокиты.

«На святой матушке-Руси,— писал Владимир Ильич,— много еще таких уголков, где точно вчера было крепостное право. Возьмите, например, Урал. Помещики имеют здесь десятки тысяч десятин земли. Заводы (т. е. те же помещики) запрещают кустарям развивать мелкую промышленность. Крестьяне до сих пор в зависимости от помещиков, до сих пор не наделены землей.

А Урал — не маленький «уголок», это — громаднейшая и богатейшая область.

Между рабочими строгановских заводов на Урале и заводоуправлением богатейшего помещика Строганова велось много лет дело о наделении крестьян землей по закону 1862 (шестьдесят второго!) года.

Наконец, это дело кончилось решением «высшего учреждения», сената, весной 1909 года. Сенат предписал пермскому губернскому присутствию наделить крестьян землей, применить закон 1862 года».

Итак, через сорок семь лет после издания закона высшая судебная инстанция царской России — Правительствующий сенат дает, наконец, разъяснение пермским губернским властям — закон должен исполняться, для того он и принят. Спустя два года то же самое будет сказано уже от имени Государственного совета и самого Николая II. Но все останется по-прежнему.

Ни одна из тех высоких инстанций, от которых зависело исполнение закона, не позаботилась об этом всерьез. Полувековая тяжба строгановских мастеровых, безуспешно пытавшихся отстоять свое право на землю в помещичьем государстве, как в фокусе собрала и отразила все пороки законодательной практики царской России.

Немного о предыстории этого дела.

Еще в 1857 году крупнейшие уральские помещики-заводовладельцы, заранее обеспокоенные возможными последствиями готовящегося освобождения крестьян от крепостной зависимости, решили взять под контроль готовящуюся реформу в той ее части, которая имела отношение к мастеровым горных заводов. Любыми средствами им надо было добиться таких условий «освобождения», чтобы бывшие крепостные, приписанные к заводам, по-прежнему буквально во всем зависели от своих хозяев и вынуждены были «искать заводской работы». Возглавил это дело один из богатейших и влиятельнейших помещиков граф Сергей Григорьевич Строганов.

Уже в 1858 году заводовладельцы добились, что вопрос об условиях освобождения крепостных, приписанных к горным заводам, был передан на рассмотрение в подготовительную комиссию при министерстве финансов, в ведении которого находился горный департамент. Добились без особого труда. Уж больно тесно переплетались политические, военные, финансовые интересы царского правительства с интересами уральских промышленников.

Как известно, в подготовке реформы на всех этапах принимали участие только дворяне. Крепостные крестьяне были полностью отстранены от обсуждения готовящегося законодательства. Мало того, жестоко пресекались малейшие слухи о предстоящем освобождении крестьян. Воля дворян предопределяла судьбы реформы. Помещики, про которых В. И. Ленин писал в той же статье «Замечательное дело», что они «тоже стоят за право — только за помещичье право, за свое право, за право своего класса», медленно, но верно вводили в действие охранительные силы царского бюрократического аппарата, который тем и славился, что закон для него был «что дышло».

Вот что говорится в Русском энциклопедическом словаре профессора И. Н. Березина (1877 год) о положении горнозаводского населения Урала ко времени земельной реформы: «Загнанные еще со времен Петра в непроходимые трущобы Уральского нагорья, они (мастеровые.— Т. К.) прикреплены были к устраивавшимся горным заводам. Впоследствии, с развитием крепостных начал до полного рабства, горнозаводское дело шло бок о бок с развитием закрепощения, и нигде в целой России не проявлялось оно в таких поражающих формах произвола, как на Урале. Достаточно сказать, что непослушных без суда бросали в доменные печи, плавившие чугун…

Несмотря на то, что подготовительной комиссией уже более трех лет особо рассматривался вопрос об условиях освобождения горнозаводского населения, в царском манифесте от 19 февраля 1861 года это почти не отразилось.

Но поскольку приписанные к заводам мастеровые переставали быть крепостными, необходимо было определить, как отныне будет оплачиваться их труд. Встал вопрос о так называемых «вольных платах». И владельцы заводов сразу же начали диктовать свои кабальные условия.

Дело в том, что бывшие крепостные хоть и стали теперь «вольными» людьми, но жить были вынуждены по-прежнему на помещичьей земле. Заводских заработков им никогда не хватало, чтобы прокормить себя и свою семью. На уральских заводах было заведено, что рабочие пользуются пашней, выгонами, лесом бесплатно.

«Само собой разумеется,— писал по этому поводу В. И. Ленин в статье «Развитие капитализма в России» еще в 1895 году,— что это бесплатное пользование на деле стоит очень дорого, ибо благодаря ему чрезвычайно понижается заработная плата; заводы получают «своих», привязанных к заводу и дешевых рабочих».

Тотчас после обнародования манифеста от 19 февраля 1861 года администрация строгановских заводов начала готовить так называемые «уставные грамоты», которые должны были определить отношения помещиков-заводовладельцев с их бывшими крепостными. Время действия этих грамот ограничивалось сроком, необходимым для того, чтобы бывшие крепостные могли выкупить свои земельные наделы, стать владельцами земли. А до тех пор они должны были нести денежную повинность за пользование землей, которая предоставлялась им помещиком.

Усердные графские служащие составили грамоты таким образом, что мастеровые наотрез отказались их подписывать. Это легко понять. В то время как самая высокая арендная плата в строгановском имении для посторонних людей устанавливалась в размере 1 рубль 20 копеек в год за десятину, с мастеровых потребовали по 4 рубля 50 копеек за десятину покоса и по 6 рублей за десятину усадебной земли. Стоит ли удивляться, что мастеровые сочли такие платы «невероятными».

После долгих споров в конце концов сошлись на том, что мастеровые будут платить по 1 рублю 30 копеек за десятину в год. Простой арифметический подсчет показывает, сколь мощные экономические рычаги были при этом приведены в действие. Забегая вперед, скажем, что за 48 лет до закрытия заводов Строгановы получат по 62 рубля 40 копеек за каждую десятину земли, которой пользовались мастеровые, не получившие права на выкуп земельного надела. В то же время самая высокая стоимость этих земель по выкупу составляла всего 14 рублей 80 копеек.

Разумеется, что заводчикам просто не выгодно было отдавать бывшим крепостным землю за выкуп. Кроме того, только владея землей, на которой живут мастеровые, могли они в любое время диктовать свои условия.

Несмотря на упорное сопротивление мастеровых, «уставные грамоты» все же были введены в действие. При этом земельные наделы были беспощадно урезаны. В пользовании строгановских мастеровых осталась лишь одна седьмая часть той земли, которой они пользовались до реформы. И сразу же возникли разногласия по поводу «вольных плат».

Заводчики, привыкшие эксплуатировать даровой труд крепостных, устанавливали мизерные расценки. Мастеровые с ними не соглашались, выдвигали свои требования. Сообщая об этом графу Строганову в Петербург, управляющий Егор Демидов писал: «Конечно, все это глупости, и потому надо образумить мастеровых решительными действиями, не теряя времени в пустых торгах с ними».

От Строганова последовало указание: «Если мастеровые по безрассудству не захотят довольствоваться назначенными платами, то разрешаю вам немедленно закрыть заводы».

Волнения на уральских заводах начались вскоре после издания манифеста. Это был стихийный протест, поначалу обреченный на неудачу, но с ним уже не могли не считаться уральские заводчики. Кто-кто, а они отлично знали, чем это им грозит,— только за одно десятилетие, предшествующее земельной реформе, по официальным данным, на Урале произошло тридцать восемь волнений мастеровых. Демидов в одном из докладов своему сиятельному хозяину должен был вполне откровенно признать, что «мастеровые считают предложенные им льготы и пособия ловушкой и принятие их новой кабалою, стесняющей дарованную им свободу».

Главный комитет об устройстве сельского состояния (учреждение, занимавшееся проведением реформы в жизнь) пришел к выводу, что вопрос о положении горнозаводского населения не терпит «ни малейшего отлагательства».

3 декабря 1862 года был наконец принят закон «О мерах к обеспечению горнозаводского населения частных горных заводов». Тот самый закон, который так и не был никогда по-настоящему применен. Вызванный к жизни «желанием предупредить народные волнения и беспорядки», он на какое-то время помог утихомирить население горных заводов.

Казалось бы, «право» теперь было на стороне мастеровых. По новому закону им полагался земельный надел (разумеется, за выкуп) в тех случаях, когда завод полностью или частично свертывал свое производство. Кроме того, наделы должны были бы получить бывшие крепостные, приписанные к заводам, если на 1 октября 1862 года они «не значились в заводских списках в числе мастеровых».

Да, «право» было на стороне мастеровых. Но в подавляющем большинстве неграмотные люди, они не всегда могли даже просто прочитать новый закон, а тем более осмыслить его и научиться отстаивать свое «право». В статье «О промышленных судах», написанной в 1899 году, почти через сорок лет после отмены крепостного права, В. И. Ленин писал: …Читать могут только очень и очень немногие рабочие из массы задавленных капиталом миллионов трудящегося народа, школой пользуются по той же причине тоже немногие, да и те, кто приходит в школу, умеют большей частью только читать, писать и считать; а этого еще мало, чтобы разобраться в такой сложной и трудной области, как русские законы».

Надо сказать, что сами заводовладельцы были осведомлены в подробностях о будущем законе, еще когда он только готовился, и заблаговременно позаботились об охране своих интересов. Не случайно в их владениях вовсе не оказалось «сельских работников», которые бы «не значились в заводских списках в числе мастеровых». Ведь по новому закону им необходимо было сразу же предоставить земельные наделы.

По данным губернского присутствия по крестьянским делам, примерно третья часть мастеровых составляла явный избыток рабочей силы, необходимой для заводов. Но их не увольняли, чтобы не предоставлять предусмотренных законом от 3 декабря 1862 года наделов.

Позицию заводовладельцев точно и без всяких околичностей высказал внук и наследник графа С. Г. Строганова, тоже, разумеется, граф, Сергей Александрович Строганов, кстати юрист по образованию. Сам он предпочитал жить в Париже и о пермских своих заводах вспоминал обычно, имея нужду в деньгах, что случалось нередко при его широком образе жизни. В одном из писем к пермскому губернатору он писал: «Частный вопрос о наделении землею билимбаевских мастеровых должен быть рассмотрен не с одной только стороны экономического положения означенных мастеровых, но также и с принципиальной точки зрения значения в государстве права поземельной собственности и влияния на общественное понятие об этом праве постоянных переделов земли вопреки существующим законам.

С этой точки зрения я энергично поднимаю свой голос против предлагаемой меры, которая еще больше пошатнет сбивчивые понятия мастеровых о значении права поземельной собственности и утвердит в них убеждение, что земля, считающаяся за помещиками, составляет собственность последних до тех только пор, пока мастеровые в ней не нуждаются».

Как видим, помещик Строганов признавал только те права и законы, которые защищали его экономические интересы. Закон от 3 декабря 1862 года для него попросту не существовал. А между тем положение на Билимбаевском заводе было чрезвычайно тяжелым. Из двух с половиной тысяч мастеровых завод мог полностью обеспечить работой только тысячу человек.

Можно представить себе, каково было положение на других заводах, если учесть, что Билимбаевский считался в губернии одним из самых благополучных.

На какое-то время мастеровых успокоили льготы, предусмотренные законом для тех, кто оставался жить на прежнем месте (чего, собственно, и добивались заводовладельцы). Льготы сводились к тому, что мастеровые на шесть лет освобождались от уплаты всех казенных податей и земских повинностей. Но эти годы промелькнули быстро. Первыми забили тревогу мастеровые Очерского завода. В ноябре 1867 года они собрались на сход, где обсуждали, как им «с семействами прочнее обеспечить свою будущность». И пришли к выводу, что «без собственных участков земли трудно будет жить».

На просьбу мастеровых граф Строганов ответил категорическим отказом. В июле 1868 года Пермское губернское по крестьянским делам присутствие довело до сведения мастеровых, что, отказавшись в свое время подписывать «уставные грамоты», они навсегда потеряли право «на содействие правительства в приобретении в собственность земельных угодий».

Это был откровенный, ничем не прикрытый обман,— срок действия закона от 3 декабря 1862 года не был ограничен во времени, но не зная толком даже о существовании такого закона, мастеровые на время отступились от своих требований.

Положение мастеровых год от года ухудшалось. Цены на продукты росли, заработки не увеличивались. Выход был один — добиваться земли. И не только для того, чтобы можно было как-то сводить концы с концами, иметь возможность прокормить семью. Весь ход событий убеждал мастеровых, что, только получив землю в собственность, смогут они хоть в какой-то мере освободиться от кабальной зависимости, перестанут быть «привязанными к заводу дешевыми рабочими», смогут добиваться повышения заработной платы, не опасаясь, что им тотчас же напомнят, на чьей земле они живут.

Но только в 1882 году в своем ходатайстве к губернским властям мастеровые Павловского завода впервые начинают ссылаться на закон от 3 декабря 1862 года. Истинный смысл этого закона долгое время оставался для них за семью печатями. Губернское по крестьянским делам присутствие ответило мастеровым отказом.

Еще через шесть лет, после длительной переписки, министерство внутренних дел специальным циркуляром дало такое разъяснение: «Содействие правительства в выкупе наделов возможно и желательно только тогда, когда с ходатайством об этом обратятся обе стороны, при действии ли завода или при его закрытии безразлично».

Ну, а поскольку «одна сторона» продолжала упорствовать, то и речи не могло быть о каком-то приемлемом решении вопроса о земельных наделах. Тем более что циркуляр министерства внутренних дел откровенно поощрял заводчиков держаться своей линии и в тех случаях, когда предприятие их частично или совсем закрывалось.

Столь же безуспешно павловские мастеровые обращались с ходатайствами о земельных наделах в 1890, а потом в 1897 году. Мастеровые просили обеспечить их либо землей, либо заводской работой. Но по-прежнему губернские власти объясняли мастеровым, что закон писан не про них.

И только в апреле 1903 года доверенные мастеровых Павловского завода наконец подают жалобу в сенат. Но пройдет еще долгих шесть лет, мучительных и голодных для мастеровых и их семей, пока сенат примет в 1909 году указ о наделении землей мастеровых Павловского завода. По действующему в те времена законодательству тем самым предопределялось решение по всем другим такого рода тяжбам. Но и этот сенатский указ, принятый, как в свое время закон от 3 декабря 1862 года, под давлением нарастающего рабочего движения, остался без последствий.

«Что же произошло? — писал В. И. Ленин в статье «Замечательное дело».— Произошло то, что помещики пожаловались землевладельцу Столыпину, который был тогда министром внутренних дел. По закону сенат — выше министра внутренних дел, но Столыпин «нажал на закон» и послал пермскому губернатору телеграмму: приостановить исполнение указа сената! Губернатор приостановил».

Отменить закон заводовладельцы не могли, но обойти его, превратить в фикцию было вполне в их силах.

Указ Правительствующего сената был издан 22 сентября 1909 года. А уже 3 октября в Пермь губернатору полетела телеграмма за подписью самого Столыпина: «В силу противоречия указа первого общего собрания по делу Павловского частного графа Строганова завода целому ряду других указов прошу приостановиться его исполнением и внести дело в губернское присутствие для дальнейшего направления в порядке ст. 198 учр. сената. Необходимый материал высылается почтой».

Какое же «противоречие» имел в виду Столыпин? Спустя полтора года первый департамент Государственного совета даст по этому делу такое разъяснение: «Буквальный смысл правила, выраженного в последней части статьи 198-й, не оставляет сомнений в том, что ею разумеется лишь тот совершенно исключительный случай, когда одно и то же подчиненное лицо получит по двум одинаковым делам, подлежащим исполнению, разноречивые предписания сената и тем поставлено будет в затруднение относительно их исполнения».

Первый департамент Государственного совета (он еще именовался «департаментом законов») не ограничился этим разъяснением. Было разработано специальное «положение», которое обязывало Пермское губернское присутствие «в точности исполнить указ Правительствующего сената по первому собранию от 22 сентября 1909 года…

Мало того, «положение» это 2 апреля 1911 года Николай II «высочайше утвердить соизволил и повелел исполнить». Казалось бы, теперь-то уж все в порядке, сам император недвусмысленно выразил свою волю. Но, видимо, минули те времена, когда царское распоряжение в государстве Российском подлежало «непременному и безмолвному исполнению».

Пройдет еще два долгих года, и новый министр внутренних дел Н. А. Маклаков в мае 1913 года, повторяя оттягивающий маневр Столыпина, обратится в Правительствующий сенат «за новыми разъяснениями» (!!) по поводу применения закона от 3 декабря 1862 года.

«Что же произошло? — писал В. И. Ленин о новом повороте событий «замечательного дела».— Произошло то, что помещики обратились к землевладельцу Н. А. Маклакову, который вместо Столыпина оказался министром внутренних дел. Депутация уральских помещиков «убедила» министра. Министр заявил, что решение сената и Государственного совета «неясно». Пошла новая переписка. Новая волокита».

Полемизируя с либеральными газетами, которые ратовали за «медленное, но твердое улучшение правопорядка», В. И. Ленин так заканчивал статью «Замечательное дело»:

«Смешно говорить о «праве», когда помещики и издают законы, и применяют или отменяют их на практике. Значит, есть такой класс, который сам творит «право» и сам отменяет его. Значит, либеральные речи о «праве» и о «реформах» — пустая болтовня.

Помещики тоже стоят за «право» — только за помещичье право, за свое право, за право своего класса.

Если перед лицом таких поучительных фактов либералы все же отмахиваются от «учения» о классовой борьбе, называют его ошибкой и пр., то это ясно указывает на нечистую либеральную совесть. Не хотят ли либералы поделиться привилегиями с помещиками? Тогда понятно, почему им не нравится «учение» о классовой борьбе!

Но рабочие-то чем виноваты, если их «учение» подтверждается жизнью!»

Статья «Замечательное дело» была опубликована в легальной газете «Северная Правда». Из цензурных соображений в ней прямо не говорится, что только революция способна изменить положение рабочего класса России, но всей неумолимой логикой рассуждений ленинская статья подводила читателей именно к такому выводу.


Сообщение отредактировал анюта: 04 Июнь 2016 - 20:47

СПОКОЙСТВИЕ СЛЕПЫХ КОШМАРНЕЕ РАСТЕРЯННОСТИ ЗРЯЧИХ





Темы с аналогичными тегами: история, факты, Российская Империя

Количество пользователей, читающих эту тему: 5

0 пользователей, 5 гостей, 0 анонимных

© 2006-2017 ForumRostov.Ru Новости Ростова-на-Дону, Недвижимость и Строительство. Новостройки Ростова. Автофорум и другая информация о жизни города Ростов-на-Дону. Информация, размещенная на данном форуме, носит исключительно информационный характер и ни при каких условиях не является публичной офертой, определяемой положениями статьи 437 ГК РФ. Все права защищены. При копировании информации с Форума Ростова-на-Дону активная ссылка обязательна.

НОВЫЕ ПУБЛИКАЦИИ ForumRostov

Недвижимость - Квартиры Ростова - Застройщики - Новостройки Ростова - Новостройки Краснодара - Новостройки Москвы - ЖК Пятый Элемент - ЖК Первый - ЖК Сердце Ростова - ЖК Красный Аксай - ЖК Западная резиденция - ЖК Сельмаш - ЖК Центральный